"Нарисовал казака на протезе ноги": поразительная история офицера ВСУ, его силы воли и чувства юмора

Украина Shutterstock
Он один из тех, кого называют "непокоренными". Его лозунг по жизни: "Твоя воля всегда сильнее твоего тела". Максим Ермохин – военнослужащий Вооруженных сил Украины в программе "Тайны войны" ("Таємниці війни")

Максим Ермохин, 26 лет, родом из Хмельницкой области – военнослужащий ВСУ, офицер. Первая ротация на фронт состоялась в 2017 г., а уже во время второй, в 2018-м, на Донбассе подорвался на противопехотной мине, потерял ногу. Но парня это не сломило: после множества операций и длительной реабилитации Максим начал активно заниматься спортом и поддерживать оказавшихся в подобной ситуации побратимов. Постоянные тренировки стали залогом того, что в 2019-м ему удалось попасть в украинскую сборную Invictus Games. В настоящее время служит в ВСУ и представляет наше государство в "Играх Непокоренных".

– Ты очень хотел на фронт с 2014 г., являясь курсантом, говорил: "Все, я хочу воевать". И когда ты выпустился, в 2017-м, поехал на фронт. Можешь рассказать о том периоде?

– Когда я пришел в часть после выпуска, очень просил руководство части: "Хочу в ротацию поехать, отправьте меня". Уже молодой лейтенант пришел: "Куда ты поедешь? Давай, принимай должность, адаптируйся, учись, и потом, может…" Я же ходил, выпрашивал: "Отправьте, отправьте, хочу!" И вышло так, что через определенный период вышло попасть в ротацию и я наконец-то поехал на восток. Я видел возможность креатива, но креатива рабочего, чтобы как-то быть полезным. То есть просто поехать посмотреть и сказать: "А я там был!" – нет, это не моя история. Я понял, что могу оказаться полезным, и уже по ходу работы там давалось понимание от командиров и коллег, что эффективность может быть, и она есть. То есть я полезен для локальной ситуации и, в принципе, для страны. Это мне очень нравилось, я заряженный приехал из первой ротации: "Можно работать! Давайте еще!".

– Как получилось, что ты получил ранение?

– Вторая ротация немного раньше закончилась, чем должна была. Мы уже должны были уезжать через некоторое время, должны были меняться. Было там очередное задание, мы были на задании, и так случилось, стечение обстоятельств – я наступаю на противопехотную мину, подрываюсь, лежу и думаю. Это все секунды, на самом деле, а мне казалось, что еще есть время подумать, возможно, представить, что ты будто кофе сидишь пьешь. Думаю: "Может, я растяжку какую-нибудь задел? Нет, я же отстрелочки не слышал". Будь это какая-то монка, вряд ли бы я лежал и думал что-то. Что-то такое было, а потом посмотрел, ямка есть: "Ага! Значит, что-то было в земле, значит – мина!". Что делать? Турникет набрасываешь – все. Потом подбежал медик ко мне, оказывал помощь. Я лежал, думал: "Не повезло, наверное, значит так надо. Что ж, ничего". А ведь оно немного контужено, шумит в ушах, пищит, ты как после карусели. А потом эвакуация, и дальше стабилизация, лечение, реабилитация...

– Сколько времени занял процесс лечения до того момента, когда ты вернулся на службу?

– Приблизительно полгода, кажется. Да, с момента ранения до выхода обратно на службу – полгода.

– Ты потерял часть своей ноги, да?

– Нога – это полбеды. То, что ты потерял кусочек мяса с косточками – это такое. Очень он бьет психологически, очень сильно. И действительно самые тяжелые изменения и тяжелые потери – это психологические: от них очень долго приходится реабилитироваться, привыкать к этому. И, на самом деле, это больше всего то, что тебя меняет. То, что там физиологические моменты – оно нивелируется.

– Как ты психологически себя, скажем так, ломал, чтобы не зайти в глубокую депрессию?

– Трудно на самом деле. Самая тяжелая штука из всего периода – от ранения до, скажем так, становления на ноги, насколько это возможно – это когда приходит к тебе осознание, что твоя жизнь уже не будет, как была. С того момента это самый трудный период. Очень важно в тот период не сломаться в плане, что ты опускаешь руки: "жизнь закончилась", "капец, я уже не буду такой, как когда-то", "меня не будут любить", "я не буду нужен" – это уже вектор вниз. Нельзя допускать этого вектора вниз, потому что на самом деле такие изменения, как это удивительно ни звучит, дают гораздо больше возможностей. Они что-то уносят, но дают гораздо больше. И развить это "больше" можешь только ты сам. Очень важный момент при реабилитации, восстановлении: очень часто ребята (видно, что нужна психологическая помощь или поддержка) говорят: "Да нет, я же сильный, я сам, не надо психологов! Вообще, кто вы такие?", – и так далее. Этого нельзя делать по одной простой причине: нужно позволять себе просить о помощи, позволять себе делиться тем, что внутри. Конечно, не со всеми, не с широкой публикой, но с теми, кому доверяешь – раз, и кто профессионал по специальности по этому делу. Потому что они знают, как помочь тебе. Таким же был я. Когда ко мне приходил психолог в госпитале, я говорил: "Я сам психолог, я еще могу вам помочь". А через один-два месяца я понимаю, что меня начинает "накрывать". Я начал понемногу делиться с друзьями, потом с психологом, и понемногу они… Ты говоришь о своей проблеме, они тебе дают варианты, как это можно решить. Ты сам выбираешь, решаешь. Они тебе ничего не правят в мозгу – ты сам это делаешь. Просто они тебе показывают, как это сделать эффективнее всего и с минимальными затратами моральных ресурсов. Поэтому нельзя: "Я сам сильный, я сам справлюсь". Очень часто такие случаи заканчиваются…

– Плачевно?

– Некрасиво.

– В какой из этих моментов в твою жизнь вошел спорт?

– Ну, прям "вошел" – это как раз был процесс реабилитации, когда меня на ноги ставили. Потому что спорт у меня был всегда в жизни: от школы, института и так далее. Плюс когда выписался – тоже немного поддерживал форму. Я понимал, что нужно будет что-то менять, потому что конструктивно я уже немного другой, функционально – так же. Я не буду сидеть на месте – мне неинтересно. Уже выдали ногу первую пробную, учебную.

– "Нога первая" – это как?

– Протез. Это у нас ноги. У одноруких или безруких – руки, у нас – это ноги. Выдали мне ногу, учусь ходить. Учат как правильно. Очень интересно заново учить что-то, но очень трудно учиться, особенно морально, но интересно. Здесь до меня доходит, что я уже могу ходить более-менее – "высекал" по Киеву: сначала с костылями, потом без. Думаю: "Если я могу ходить, значит можно что-то делать!" Давай какие-то тренажерчики, туда-сюда... Потом задал протезистам вопрос: "Бегать смогу?". Они говорят: "Да". Я попытался побежать на протезе, предназначенном для ходьбы. То есть на нем просто можно ходить, максимум – быстро ходить. Бегать на нем – не бегают нормальные люди, но не я. Я на нем решил попытаться побежать. Собственно, так я и проходил отбор на Invictus, просто бежал на этом протезе для ходьбы. Ты вроде бы уже не можешь, как раньше, но можешь по-новому – это новые ощущения.

– Что бы ты мог, из такого какого-нибудь значимого, вынести для себя?

– Во-первых: у тебя только одна нога – можно менять только один носок. Я так и поступаю. Я когда-то эксперимент проводил, меня друг подвозил и машиной разворачивался (я не знаю, меня, наверное, протезисты убьют после этой истории). Он едет, колесо, а я просто, раз – и ногу подставляю, он по ноге проезжает, не видит этого. А мужик стоял буквально метрах в 10 от меня – и смотрит на это все, у него глаза такие... А я в шортах стою, мне смешно. А мужик смотрит, потом раз, не понимает, раз, смотрит на меня – у меня нет реакции, потом смотрит вниз, понимает, что это протез. Мужик тупо садится, прямо на корточки садится и начинает ржать. Я потом говорю: "На ногу наехали", он: "А? Как? Как?" И начинается дикий смех, это поднимает настроение. И плюс, когда ты бьешься об угол дивана – тебе не больно. На самом деле это больше добавляет какой-то изюминки человеку – по крайней мере, я так воспринимаю. Какая-нибудь особенность, которая может быть расценена интересно. Плюс детям интересно.

– Дети как-то по-своему реагируют?

– Да. Для них это необычная конструкция: можно посмотреть, покрутить, разобрать его.

– А протез, который у тебя с картиной, с нарисованным казаком?

– Это был мой второй протез.

– Почему ты решил его разрисовать? Ты видел в этом какой-то символизм?

- Во-первых: я это видел, если у меня есть протез, стесняться я его точно не буду, ничего не сделаешь, выдавать себя за какого-то другого, вот я здоров, как все – нет смысла. Будь таким, какой ты есть. Раз хожу с протезом – надо, чтобы он был красивым, как одежду подбирают. Надо, чтобы нога была красивой. Думаю: "Надо же какой-то рисунок, но такой, чтобы люди смотрели – и он их мотивировал, как минимум – вызывал любопытство". Я нашел четкую картинку, думаю: "Подойдёт!". Сделал принт на футболке. Мне очень понравилось! И многие, кто меня видел, говорил: "Блин, крутая эта!" Мне нравилось то, что людей как-то мотивировало и немного меняло их шаблонное мышление.

– Заставляло задумываться?

– Да.

– Нынешний Invictus, наверное, стал для всех Invictus-ов особенным. Я знаю 100%, что команда не хотела ехать. Потому что широкомасштабная война в стране, тяжело всем. Ты как был настроен: ехать или нет?

– Не ехать.

– Тоже не ехать, почему?

– Первый раз с 24 числа, когда с нами связались организаторы и спросили: "Если будет возможность ехать на Invictus, вы поедете?". Я говорю: "Вы смеетесь? Ну, серьезно? Здесь война в полном масштабе идет, ребята гибнут, а я поеду соревноваться, спортом заниматься?" Потом у нас были там онлайн-брифинги с организаторами, где говорилось, что основная цель поездки – не показать суперрезультаты, что мы "спортсмены", нет. Это как раз время, когда можно и нужно рассказывать о ситуации здесь, показывать ее реальной и налаживать связи со странами, показывать ситуацию не завуалированно, а объективно. То есть кто, как ни люди, непосредственно участвующие в этом, могут рассказать, как там на самом деле – не так, как показывает картинка. И это сыграло очень большую роль в восприятии этих стран. Я не говорю о высшем руководстве страны, я говорю об обычных людях и ветеранах. На самом деле, это дало определенный толчок. Мы говорили с послом Украины в Нидерландах, когда уезжали из Гааги. Стояли с ним, курили, говорю: "Вот чисто для моего эгоистического: то, что мы приехали, говорили, у нас была встреча с принцем Гарри, госсекретарем Штатов, с премьер-министром Нидерландов, с министром обороны... (много) было должностных лиц). Это хоть немного что-то дало для Украины?" И он сказал следующее: "Я до этого бегал и говорил: "Дайте! Дайте!". Мне говорили: "Вот когда начнется, тогда дадим!". Началось, бегал: "Дайте! Дайте!". "Сейчас мы вот решаем!". Говорит: "Я не знаю, может так совпало, а может – нет, но после вашего приезда начали давать".

– Видео, где вас встречают, облетело мир. Вас встречали обычные люди, тоже участвовавшие, с аплодисментами, стоя, когда заходила команда. Это круто! Это же признание в мире. Вот какие у тебя были чувства?

– Это было очень неожиданно, и нас просто повели на обед. Никто ничего не планировал, просто нам сделали экскурсию по этому парку и привели на обед. Мы заходим – там уже были некоторые нации, сидели люди, ели обед. Так получилось, что наша команда заходила по две или три части. Шли группками. Первая группа зашла – за ней сразу вторая. Я прихожу и слышу какие-то крики и аплодисменты. Пока я не зашел, не понял, что происходит. Прихожу и понимаю, что все встают, кто может, начинают нам аплодировать. Я думал сначала, что у кого-то день рождения. А нет, вижу: реально мы заходим, они просто расступаются и все хлопают. Это так необычно и в то же время приятно и грустно, что поводом для этого стала война и жертвы многих украинцев. Но это ощущения, которые ты не можешь передать. Это гордость за свою страну и благодарность за признание нашей борьбы, и одновременно – неожиданность, это незапланированная штука. Просто люди выражают свою поддержку. Когда зашла вторая часть нашей команды – снова начали. И начали кричать: "Let's go, Ukraine, let's go", кстати, это начали кричать представители Британии первыми, и потом все подхватили. Девушки в слезы наши, кто с нами был. Мы идем, это очень неожиданно, необычно для меня было, но очень приятно.

– Мне кажется, что сами соревнования немного, наверное, отошли на второй план, хотя команде удалось добыть в борьбе золото, привезти в Украину. И это, несмотря на то, что вы совершенно не тренировались, не было времени на тренировки.

– Да.

– Тебе как человеку, потерявшему немного своего здоровья до того, как наступила эта война, не обидно, что у нас большинство украинцев воспринимают войну только с 24 февраля?

– Не обидно, потому что я понимаю, почему они так воспринимают. Потому что прежде они считали, что война локальная: где-то там на востоке. И сформировался за восемь лет принцип, даже для самих военных: у тебя есть фронт и тыл. То есть ты, например, едешь на восток, выполняешь задание. У тебя есть фронт, ты знаешь, что, например, можешь приехать в Киев, Винницу, Черкассы, Львов, любой город – и там у тебя тыл. Надежный, все хорошо, ты уверен, у тебя семья, друзья... И потому люди воспринимали, что война там. Определенная часть людей воспринимала, что в Украине идет война восемь лет, но она где-то там. Но, к сожалению, очень многие воспринимали, что там война, на Донбассе, а не в Украине. Мы же здесь в Киеве – это Украина, правильно? Здесь нет войны. Теперь они уже поняли, что война не там. И так многие говорят, что война началась 24 февраля. Нет, война началась в 2013 году. И она продолжается, просто меняет свою форму, меняется подход со стороны врага.

– А для тебя 24 февраля стало большой неожиданностью, когда начали бомбить города?

– Для меня неожиданностью стал формат этого. У меня было ощущение и внутреннее, и по работе были определенные моменты, и внутренние ощущения подсказывали, что будет какой-то движняк. Форма этого не проявлялась, но я понимал... Поэтому я к этому немного подготовился: вещи, документы и так далее. Ждем. И здесь 24 февраля, утро, "прилеты", и очень сильно поразила форма этого. Были какие-то гипотезы: там так пойдет, там да, РСЗО, но я лично не думал, что пойдут крылатые ракеты. И пойдут, наверное, сначала будет восток, юг, скорее всего, Харьковская область, Сумская. А когда в Киев прилетает крылатая ракета, ты вообще этого не ожидал, и до этого не видел крылатых ракет. Потому что, когда убили, ты понимаешь, что что-то рвануло, а не знаешь, что. Кто до этого видел и знал вообще, как прилетает крылатая ракета? Никто.

– Ты общаешься с военными, потому что ты военный, есть среди военных? Какое настроение у ребят? Мы понимаем, что восточный фронт тяжелый, на юге видим из официальных заявлений Генштаба, что потихоньку мы там продвигаемся, и порой появляется информация, что мы освобождаем города. Какое настроение у ребят, что они говорят?

– Они держатся. "Держатся" – это именно то слово, которое, по моему мнению, описывает моральное состояние ребят. Потому что уже четыре или пять месяцев этого вторжения. Это тяжело: все это время противостоять, быть в тех условиях, быть в напряжении. Но здесь срабатывает главное отличие нас от них: у нас мотивация просто бешеная – это первое. А во-вторых: нам некуда идти, отступать некуда. И вот ребят именно это держит. Есть общее понимание того, что нужно продержаться. Будем говорить откровенно: будет немного больше техники, которая нам очень нужна.

И тогда ребята просто выдохнутся, как перед чем-то важным, перед экшеном надо выдохнуть и дальше в бой. Я считаю, что будет так: они выдохнут и погонят дальше их, до границы.

– И, кстати, твои татуировки на руках: "Твоя воля всегда сильнее твоего тела" – это тоже следствие того, что ты психологически одолел депрессию, которая у тебя была, или при каких обстоятельствах ты себе набил это тату?

– Залогом этого тату стал как раз Invictus, потому что там лозунг очень похож. Плюс, благодаря Invictus я многое получил для себя: много друзей, понимание того, что можно движнячить и надо это делать. У тебя, оказывается, после ранения еще больше возможностей появилось, чем до – и физически, и морально. Плюс знакомых больше, больше желания жить, потому что когда у тебя был один шанс и ситуация потерять жизнь – а она была – ты начинаешь ее больше ценить. Вот это подтолкнуло к тому, что надо как-то меняться, двигаться. А потом уже я понял, что можно помогать тем, кто этого еще не пришел. Как раз тату – элемент того, что когда люди видят, возможно, это их мотивирует. Это как раз меня стимулировало сделать именно с таким текстом. Я долго подбирал шрифт, долго думал – английский, украинский? Но все-таки выбрал украинский, и думаю, что, возможно, это людей будет мотивировать. С таким вдохновением я ее сделал.

Читайте также: "Добро пожаловать в ад": как украинские добровольцы встречали рашистов возле Бучи в первые дни вторжения

Предыдущий материал
"Ленд-лиз" во Второй мировой – и теперь: что изменилось и действительно ли в войне это – панацея
Следующий материал
"ВСУ сильнее 10 членов НАТО": экс-советник Маргарет Тэтчер не понимает, почему Украина до сих пор не в Альянсе