"Снайперской винтовкой работал, как пулеметом, потому что они лезут и лезут": снайпер-штурмовик "Брейк" в "Кто с Мирошниченко?"

Роман Трохимец, "Брейк" 5 канал
Чем отличаются воины от военных, нужна ли мобилизация и какой она могла бы быть, как попробовать себя в роли штурмовика и в чем сложность войны с российскими вояками – об этом и не только рассказал, не скрывая лица, снайпер 3-й ОШБр Роман Трофимец

Воин с позывным "Брейк" рассказал Анне Мирошниченко – за что и почему воюет, что не нравится в сегодняшнем Киеве и что общего у моды и войны. Об этом и не только - в программе " Кто с Мирошниченко ?" с Анной Мирошниченко.

– Пять контузий для военного много?

- Творческая травма, я бы назвал.

- Творческая?

— Может быть одна, она такая креативная, она такая очень индивидуальная и даже одна может тебя так проявить интересно, что, например, будешь просто заикаться все время.

– Голова постоянно болит?

— Она иногда не болит, вот, например, сейчас не…

– Сейчас не болит?

- Нет, сейчас нормально, сейчас классно. А мы уже записываем?

— Да, ты весело рассказываешь, будто что-то пролетело, мы уже можем писать. Снайперы обычно скрывают свои лица, ты не делаешь так?

— Нет, я давно, с самого начала понимал, наоборот, пусть россияне, если смотрят, пусть видят лица тех, кто их уничтожает.

Меня зовут Роман, мне 31 год, я из Киева, воевал почти год в 2015 году в "Азове", для этого пришлось оставить университет и пойти добровольцем. В начале полномасштабной, как и все бывшие военные, присоединился к силам – тогда это называлось ТрО "Азов", ССО "Азов", теперь 3 отдельная штурмовая бригада. Воевал в прошлом году, у меня была снайперская винтовка и противотанковые NLAW или Javelin. В этом году на бахмутских операциях я штурмовик-снайпер.

Роман Трохимец "Брейк"
Роман Трохимец "Брейк"з особистого архіву

— Меня интересует момент Краматорска – тот эпизод, когда в кафе в июне этого года было попадание и я видела эти кадры, ты был в этом кафе…

— Это был такой случай, когда вот происходит событие, оно такое у всех на слуху, но в этот момент у меня был такой серьезный травмирующий опыт, это был один из самых страшных моментов за войну для меня, вот, и тогда я первую неделю, дней 10, вообще отходил от этого и ни с кем не общался, не давал интервью, а потом, как и любое событие, оно сначала появляется, как фейерверк, а потом просто угасает. Это было после четвертой контузии, я прошел небольшую госпитализацию в Харьковской области и потом вернулся в Краматорск, мне дали еще несколько дней отдохнуть после госпиталя, как реабилитация. Ко мне приехал друг из Австралии, который знал меня из Инстаграмма, помогал нашему подразделению, и сестренка приехала тоже в Краматорск, она там помогает военным раненым.

- Твоя родная?

- Да, да.

– И вы сидите в кафе

— Сразу идет прилет. Краматорск – это город, где сначала прилеты, а затем тревоги включаются. Нам просто повезло, на самом деле просто фарт, потому что мы сели на террасе на улице, а прилет был прямо в кафе, именно в заведение. От нашего столика это было 20 метров, потом посмотрели – там на несколько этажей воронка здоровенная от попадания. Мне повезло, потому что там летело очень большое количество обломков, мы сразу попадали на пол, а некоторые люди не знали, что делать, я думаю, потому что им просто не повезло. Очень много было именно гражданских, от них мало толку, они больше разводили панику, они кричали, поэтому надо было брать все в свои руки, инициативу проявлять. Сразу кричал, у меня просто это за привычку после обстрела кричать – раненые есть? Для меня это был просто самый страшный момент, потому что я то переоделся, друг мне привез костюм-тройку, мы оделись так…

– Вы пришли, как в ресторан…

Да, мы пришли просто встретиться и отдохнуть, провести мой один из последних дней отпуска. Потом мы начали разгребать завалы, были уже побратимы, военные, очень быстро все мобилизовались, но была большая проблема, что нет разных домкратов под рукой, невозможно поднять завалы, то есть большинство людей погибли именно от того, что их придавили плиты. Знаешь, когда ты военный, когда ты оставил все и пошел на защиту этих людей и потом при тебе они погибают, а ты выживаешь, это такое… Это очень болезненный удар, потому что ты как воин не смог выполнить свою единственную миссию – защитить людей, которые тебе пишут слова благодарности, которые на тебя надеются. Я дней 10 спал, мне снились сны, лица погибших девушек, две сестренки-близнецы погибли, они прямо перед этим проходили мимо нашего столика, еще что-то хихикали, мне и моему другу немножко. И потом зашли внутрь и буквально через минуту был прилет.

– Ужас…

– Это вызывает разные эмоции, потому что побратимы там могут похлопать по плечу и сказать, да, Брейк, тебя даже "Искандеры" не берут уже, круто с тобой воевать. А сам внутри себя, – я потом ходил по Краматорску, потому что я получил там еще одну контузию, но, несмотря на нее, мы там еще часа три бегали, помогали вытаскивать людей, я помню, смешной момент был, когда… Я же был в костюме, а там уже прибежала полиция, она огородила участок и всех гражданских выталкивала за него. Меня много раз пытались схватить, вытолкнуть, я этого уже не помню, но мне сестра говорит, что я на них бросался, говорил: "Я – штурмовик, я – снайпер, уберите лапы". Я бегу помогать, бегаю себе в окровавленном костюмчике. Это такой сюрреалистический кадр, потому что два мира этих смешались – один мир, который я защищал изо всех сил, а другой мир – там, где я военный и готов к любому ходу событий. Вот именно поэтому такая ненависть к россиянам, что они посягнули на то святое, что ты оберегаешь изо всех сил, но не смог этого сделать.

— Сколько у тебя штурмов было, можешь ли посчитать, или такого нет?

— Нет, это просто, я смотрел интервью кого-то из военных, кто мог посчитать точное количество штурмов, я не знаю, как они это делают.

— Какое направление для тебя было самым тяжелым при полномасштабном вторжении? Не берем Киев, а уж когда вы поехали дальше.

— В Запорожье было очень тяжело из-за того, что там очень не хватало людей, иногда 9 человек держали полтора километра фронта. Просто растянуть вот так позиции – через 700 метров направо и налево от тебя сидели твои побратимы с "Джавелинами", даже без пулеметов, охотились на танки и это было очень тяжело, это было очень страшно. Я как мыслящий человек понимал, что к нам могут подползти, там были овраги, поля, там можно было подползать и просто заходить с тыла, со стороны, где хочешь. И эти выезды на 5-7 дней были каким-то сплошным ужасным сном, потому что мы тогда уже знали, что россияне используют этих охотников на "Джавелины", там были у них очень крутые спецназовцы, в этих плащах-невидимках, с очень навороченным оружием, а мы еще были тогда не сильно оснащены, ну, может, один тепловизор на пятерых был, бывало, что не было, но ты сидишь вдвоем, побратим спит, ты в посадке, идет дождь, ты сидишь с этим калашом и просто понимаешь – ты ничего не слышишь, потому что все шумит, ты ничего не видишь – бегают всякие контуженные лисы, птицы, звери, они шуршат, ты на все это реагируешь и 5 дней идут, как год, единственное, о чем ты думаешь, – хоть бы успеть очередь пустить, прежде чем тебя убьют, чтобы побратимы успели проснуться. Просто бывало, например, нам говорили – нормально, не переживайте, мы заминировали вам подходы, а мы могли подползти, посмотреть, что там уже все разминировано, то есть они понемногу подползали, разминировали, каждую ночь по несколько десятков метров, они так делают – разминируют, разминируют. А потом идет штурм, ты думаешь, что там что-то взорвётся, а там уже ничего не взрывается и они уже у тебя в окопе. Там было морально очень тяжело, как будто смотришь психологический триллер, который на тебя давит на протяжении всего фильма и ты не можешь расслабиться. На Бахмутском направлении по другому, с точки зрения, мы заходили, когда мы держали еще оборону против "вагнеров" и это было… Когда мне приходилось снайперской винтовкой работать – почти как пулеметчик, когда я брал 130 патронов и мог их всех выстрелять за 3 часа – это очень много для снайпера. Потому что они лезут, и лезут, и лезут, и ты после какого-то долбанного тира будто выходишь потом и просто в шоке – что это такое было. Потому что я никогда не видел, чтобы люди настолько не ценили свою жизнь, не имели каких-либо целей, мечтаний, желания что-то делать, построить, а просто вот идти в поле под пули. И это, можно сказать, второй такой вид, после Запорожского направления – там одни были эмоции, при "вагнерах" другие и при штурмах – это тоже совершенно другой вид.

Роман Трохимец "Брейк"
Роман Трохимец "Брейк"з особистого архіву

– Какие эмоции при штурмах у тебя?

— Иногда я хоть и воюю, но задумываюсь, а вдруг я выживу – какие планы делал бы, как бы менял страну, чтобы полезного делал, возможно, чтобы для себя сделал, в какое-нибудь путешествие поехать и расслабиться, или там погулять с девушками, или поесть вкусную еду, пропагандировать украинский язык, бороться с коррупцией. Какие-то интересные идеи, помощь раненым солдатам – это вообще отдельная тема. И иногда сидишь, мечтаешься – сколько всего можно сделать, сколько есть ресурсов, возможностей, было бы больше времени. И тут такой – раз, собираемся на штурм. И ты такой иногда вау, я себе только что построил столько всего интересного в жизни, что могло бы произойти, а тут штурм, примерно понимаешь статистику – если группа из 10 человек идет на штурм, начинаешь себе считать…

– Ты же не можешь отказаться?

— Нет, конечно нет, я никогда не отказывался от штурмов, от каких-либо операций, я и не то что там напрашивался, бывало так, конечно, интересные были операции, что на них можно было и напроситься, но всегда был баланс, выдерживал, но не отказывался никогда, это точно. Бывает, даже становится страшно, вот реально становится страшно как-то так физически, ты понимаешь, что ты можешь быть физически уничтожен, и ты такой… Так не хочется, особенно когда надумаешь себе такие вещи, но это до того момента, пока вы собираетесь все вместе с ребятами, вы все набили себе магазины, заправились гранатами, имеете примерно намеченный план, вы все вместе… Часто это очень драйвовая вещь, пока едешь на броне до точки высадки, включаешь себе в airpod музыку, едешь, смеешься, снимаешь видео…

- Как в кино...

— Ты реально живешь по полной. Помню, мы как-то из Краматорска выезжаем на М 113 своем, у нас еще водитель очень вежливый, красный свет – мы остановились, стоим, ждем зеленого и рядом ходят люди, парочка за ручку идет, кто-то еще. С одной стороны так смотришь на них и думаешь – у них еще целая жизнь впереди, им так круто. А мы на этом броневике, и ты так смотришь на гражданских и думаешь – как же круто все же, как же… еще бы вы научились ценить то, что у вас сейчас есть. Потому что у нас дорога почти в один конец.

Штурм – это такая, я говорю только о себе, о своих ощущениях, как для меня, это такое авантюристическое внезапное приключение, ты прорвался, штурмонул, залатал раненых, возможно кого-то взял в плен, закрепился и потом тебя возможно заменили, еще что-то. Ты не сидишь прям долго под обстрелами. Это очень опасно, потому что у тебя летит все. Группа продвигается – своя артиллерия может неправильно скорректироваться, вражеская артиллерия, все заминировано, куча всяких неизвестных групп, потому что там же сидели не только обычные какие-то их чмобики, а там часто сидят профессиональные десантники, спецназовцы, умеющие воевать и которые могут быть настолько наглыми, на нашу штурмовую группу пойти, в обход попытаться окружить или взять в кольцо, в плен, у них разные замыслы бывают. Мне было все-таки страшнее, когда мы с "вагнерами" воевали, там было да, у нас были потери, волна за волной.

53854068234

- "вагнеры" по-особому как-то воюют?

— С точки зрения человека, это мясные штурмы, но с точки зрения вообще стратегии, это очень круто. Например, "вагнера", вот у некоторых из них, была задача просто без брони, налегке, у них рюкзак с боекомплектом, у него задача пробежать как можно дальше и сдохнуть, умереть, а потом другой бежит налегке, поднимает этот рюкзак и дальше бежать. У некоторых было, подбежал и быстро-быстро начать окапываться, пока другая группа с нами держит огневой контакт, мы можем вернуться потом, а там у них уже окопы вырыты, они роют очень быстро и они уже из окопов ведут бой, у них здесь и здесь начинается, потом смотришь – там еще где-то окопались. Когда им удается, это побратимы мне рассказывали, я собственными глазами этого не видел, они иногда даже успевают с бензопилами поспиливать деревья и набросать сверху накаты, то есть сделать себе блиндажи, то есть их гранатами уже не забрасываешь или вогами, или подствольниками.

— После контузии сложно воевать вообще?

– Очень.

— Я знаю, что у многих ребят сейчас это огромная проблема, врачи даже запрещают, а они все равно готовы возвращаться.

Да, это так. Это очень сильный акустический удар по мозгам, это сравнимо с гражданской травмой типа сотрясения мозга, но это гораздо серьезнее, потому что здесь не точечный удар по черепу, а здесь идет удар волной, и волна сдвигает полностью всю жидкость в мозгах и встряхивает ее со всех сторон, происходит очень сильный удар с непредвиденными последствиями, это может влиять на память, на язык, на слух, на зрение, на координацию, на все что угодно. В Украине пока, из того, что я знаю, не сильно умеют это лечить и, в принципе, возможно только вот-вот начинают задумываться и понимать, что контузия это ранение, а не – ну что там, взрыв был рядом, подумаешь, с кем не бывает ?

— Ты в своем Инстаграмме – посмотрела сторисы, – сказал такую вещь, что ты сейчас в Киеве, наблюдаешь гражданскую жизнь, но тебе после увиденного захотелось на фронт. Что тебе не так в Киеве?

– Я. Я себе не так. Мне не нравится, что меня что-то раздражает в других людях, как правильно сказать, пик развития человека в том, чтобы научиться контролировать свое внутреннее состояние, свои эмоции, уметь справляться, уметь успокаивать себя, когда надо. Или проявлять эмоции, когда нужно. То есть быть такой развитой, осознанной личностью, а после боевых действий, после всего увиденного, это состояние расшатывается и мне в себе это очень не нравится, потому что я приезжаю в Киев и мне могут не нравиться вещи какие-то, я могу более агрессивно воспринимать полицейских, остановивших мое авто, я могу более агрессивно воспринимать каких-то военных, которые меня куда-то не пускают, я хочу куда-то пройти, а они – это запрещенная зона, там посторонним вход запрещен. Я говорю – ну, я не посторонний, типа, я военный. Мне очень стало не нравиться в себе, что я делю военных на тех, кто воюет и не воюющих. Ничего не говорю плохого о военных, которые, например, все время пробыли в Киеве, у них задача прийти в офис, переложить бумажки, я очень не люблю эту идею, что у нас одинаковая форма с ними. Ну не может человек ходить в пикселе в Киеве здесь по Крещатику и человек в пикселе, сидящий в окопе и погибающий или трехсотый, это очень такая неправильная абсолютная идея. Есть воины, а есть военные – вот такое у меня деление и это очень остро. Мне не нравится это внутреннее обострение, потому что это типа как неправильно, а в то же время несправедливо, не имеет права человек, который никогда не воевал, ту же форму носить, это и к депутатам относится.

Роман Трохимец "Брейк"
Роман Трохимец "Брейк"з особистого архіву

— Ну, слушайте, у нас и чиновники одевают форму.

– Да.

— Ну, согласись.

— Да, на фронте я все равно понимаю что мне и как делать, а после более полутора лет мне не очень, немного стирается модель поведения – что делать в Киеве. Я приезжаю, тоже, и я должен насладиться Киевом за это время, я побыл здесь на реабилитации, сейчас прохожу ВЛК, я бы очень хотел наслаждаться и радоваться всему, сходить на свидание, пойти заняться спортом, где-то отдохнуть, просто насладиться, но я не могу этого сделать из-за последствий контузии. Мне не хочется эту свою злобу и свое ранение переносить на других людей. И хочется какого-нибудь исцеления, которое невозможно за короткое время и ВЛК все равно признает меня пригодным, или лучше приносить какую-то пользу, но это очень сложный вопрос, очень сложный. Вот, например, мне не нравится ходить по улицам и видеть там бухающих людей у баров, но я это также не любил и в мирные времена, и до полномасшатбного, мне не нравятся пьяные люди, они мне просто не нравятся как феномен.

- Как ты относишься к мобилизации? Некоторые твои коллеги очень радикальны в этом направлении, говорят о том, что мы заканчиваемся, что нужно пополнять силы и запасы, а желающих, как мы с тобой говорили, не так уж много сейчас, так какой должна быть мобилизация?

— О, какой острый вопрос подняли.

— Он острый только для военных, он не острый для гражданских, потому что…

— Я думаю, что для гражданских он тоже такой, неприятный. Я, например, не представляю себя – быть мужчиной, гражданским и ходить по улице, и бояться, что его поймают представители ТЦК. Ну, жить в таком страхе, это, пожалуй, страшнее всего, поэтому я думаю, что этот вопрос гражданских тоже касается очень сильно. Нам, военным, да, нужно подкрепление и нужен отдых. В такой интенсивности воевать так долго, реально военные заканчиваются и этого можно было бы избежать, если бы все-таки у нас чаще были ротации, дольше время на восстановление, мы имели возможность какого-то отдыха, увидеть близких, побыть в цивилизации, затем снова вернуться на войну. Вот такое обращение должно существовать и я слабо верю, что не хватает людей, потому что по мне воюет очень небольшая сейчас часть всего населения, именно конкретно воюет на передовых позициях, все остальное это помощь войску, все тыловые обеспечения, штабы тыловые, еще что-то , поэтому… Или радикально отношусь? Ну, во-первых, сказал бы, что наша бригада круто это устроила, я бы хотел видеть, чтобы другие подразделения Вооруженных сил подхватили этот марафон и делали это по принципам 3 отдельной штурмовой, которые действительно приглашают добровольцев, очень круто их готовят, сразу дают специальность и специализацию, даже такая вещь как нулевой день, вообще пробный день, есть пробная неделя штурмовика у нас, ты приходишь и живешь как настоящий штурмовик с таким графиком, интенсивностью, со всем, и ты можешь для себя проверить – тебе подойдет или нет, и ты уже, например, если по здоровью не вытащишь, то понимаешь – лучше пойду в артиллерию, возможно, в танкисты, в БпЛа, ты будешь примерно знать, в каком мире находишься, это первое. Второе – ты сразу на курсе молодого бойца знакомишься с побратимами, у вас уже создается побратимство, с которыми вы будете воевать в настоящей войне, а то, как делают в армии, ну, в общем-то, мне очень не нравится то, как… Вот тоже, то, что мы говорили о пикселе, эти пузатые дяди из ТЦК наденут пиксель и начнут, ну типа, мордовать людей, бить, это тоже такой вопрос – сколько этого на камеру не попадает. Это то, что попало, мы видим, а сколько всего мы не видим.

— Еще такое есть, армия как наказание… Ну, типа…

— Да это ужасно вообще.

— Идешь в армию не защищать, а идешь в армию за какую-то вину…

— Это вообще жалко, это очень плохо влияет вообще на образ военного, это показывает то, что ты или тебя просто поймали и ты такой неудачник, ты оказался на передовой, или ты действительно провинился и решил пойти повоевать, как-то сделать это статусно, сделать это респектабельно, чтобы показать, что ты повоевал полгода, потом уехал на месяц в Буковель в лучшую гостиницу, почему нельзя так сделать? К примеру, говорю, и ты там отдохнул, расслабился, ты понял, что вот тебя государство отблагодарило.

Роман Трохимец "Брейк"
Роман Трохимец "Брейк"з особистого архіву

— Слушай, у нас военные не могут собрать документы на ранение, ну согласься, а мы говорим о Буковеле.

— Да, ну я немного завышаю планку, чтобы хоть что-то среднее все же произошло, вот сейчас в армию ты тоже приходишь, я пришел как доброволец 24 февраля прошлого года и я не знаю сколько мне воевать, я просто не знаю, когда кончается, или когда я просто умру или нормально меня уже покалечит война, а так я просто... Ты как вступаешь в армию, в бесконечность и это очень пугающая вещь, людей, в принципе, пугает неопределенность в будущем, поэтому они идут на нудные работы, от зарплаты до зарплаты, поэтому у них есть понятность какая-то и предсказуемость будущего, поэтому там вступают в отношения, которые может им не нравятся, но они по крайней мере есть и вы как-то вместе будете жить и это абсолютно противоречит, так живет просто большинство людей, это значит нормально, значит надо сделать так, чтобы подходило для большинства людей, не для тех, кто пошел как доброволец, отбросил все и пошел, таких небольшое количество, а для большой массы людей, чтобы для них было понятно, какой шаг следующим будет происходить, что там ты воюешь, например, год. Ты точно знаешь - если год повоюешь, еще и выжил, все, тебя отпускают домой и ты три года вообще не воюешь, как вариант. И тогда ты точно знаешь - у тебя есть какие-то границы, у тебя есть какое-то понимание. Потому что сейчас, я не могу обвинять людей, которые не хотят идти в армию, потому что ты не знаешь - на сколько времени ты сюда попадаешь.

— Ты думаешь, что война может еще, до финала, идти годы? Или ты больше склоняешься к тому, что сейчас обсуждают и очень активно – что может быть определенная заморозка и мы можем остановиться на определенных территориях и не выйти на границы 91 года?

— Я всегда себя мотивировал, идя в бой, что мы идем вперед освобождать наших людей с оккупированных территорий или получить преимущество в бою, чтобы освободить "азовцев" с "Азовстали" и другие подразделения, которые в плену очень долгое время, то есть я всегда думал, ну у меня была такова философия, что мы идем освобождать не только землю и границы, а освобождать людей, живущих в оккупации. Заморозка конфликта, мне кажется, это очень ужасная вещь. Я высказываю только свое мнение и не нужно его воспринимать как какую-либо оценку, потому что с другой стороны у нас прямо сейчас… нет таких средств для больших штурмов, из того, что я вижу, как мы штурмуем.

– Это объективно.

— У нас нет нормального оружия, прикрытия с неба, мы идем на штурм, да, по нам летит там почти на каждого пехотинца бывает летит по fpv дрону или видят двух-трех штурмовиков, туда уже может прилететь "ланцет" – это вообще дрон-камикадзе, который рассчитан на технику. Они в штурмовиков бросают все, что есть. Я не говорю о вертолетах сейчас и самолетах, которые летают как у себя дома и расстреливают и бомбардируют штурмовые группы. А мы идем пешком, с гранатометами, со снайперскими винтовками, калашами… Поэтому если и дальше так продолжится, то просто такие бравые штурмовики скоро закончатся и на этом будет все, как мне кажется.

– Сейчас ты возвращаешься на войну, очевидно, в ближайшее время. Какая твоя мотивация сейчас? Ты за что поедешь снова воевать?

— То, что меня мотивирует вернуться назад, это то, что я до сих пор жив и я могу каким-то образом все равно влиять на победу Украины, потому что так же буду продолжать или на поле боя, или в информационном пространстве, продолжать воевать. Иногда кажется, что все идет к заморозке конфликта, и это не очень приятная вещь.

– Посмотрим.

— Иногда столько всего хочется сказать, эти камеры… Знаете...

– В следующий раз скажешь больше. Ты пришел в шляпе, ты одеваешь её в каких случаях?

— Если хочешь – взял, надел.

– Это такой стиль, это такой имидж?

— Когда я доказывал еще своему бывшему командиру, что я могу быть и противотанкистом и снайпером одновременно, он говорил, что это нереально, нельзя бегать и с nlaw или javelin и снайперской винтовкой. Но тогда, за один бой, я уничтожил бронированный БМП из nlaw, а затем перебежал в другой окоп и отстреливался из винтовки российских захватчиков и это был выдающийся для меня день, я доказал свою точку зрения, что это возможно, во-первых, а во-вторых, когда после этого приехал в Киев на небольшую ротацию, то в военном магазине увидел шляпу, я ненавижу охоту, ненавижу охотников абсолютно, как по мне, это жалкие люди, которые убивают животных, которые не могут убить тебя, опять-таки – это моё мнение, без обид. Но я почувствовал себя таким охотником на орков, что вот типа, единственная охота, которую я уважаю – это уничтожение захватчиков, а для охотника неплохо иметь шляпу, потому что летом, Запорожское направление, очень жарко, у меня уже вторая, первую такая же была, она выгорела за несколько месяцев до цвета твоей обуви, она стала такая койот, очень жарко, и часто я воевал прямо в ней.

– Эпатажно. Как твои побратимы реагируют? Нормально? Или они уже привыкли? Можно ли на войне что угодно одеть на себя, лишь бы воевал и вернулся живым?

— Так и есть, военные еще те модники, и мы действительно очень часто пытаемся что-то такое сделать…

Роман Трохимец "Брейк"
Роман Трохимец "Брейк"з особистого архіву

– Модники?

- Конечно. Попробуй пойти штаны какие-нибудь выбрать. Он будет выбирать такие или такие, между разными какой-то патч, там посмотрите, у каждого совершенно разные шевроны, у каждого совершенно по-разному форма, это такие интересные люди, они очень креативно подходят к тому, что на себя одеваешь, потому что каждый раз это может быть как в последний раз.

— Напоследок, если хочешь, ты можешь обратиться к украинцам. Я так всегда ребятам говорю, военным, если хотите – скажите что-нибудь людям, вас однозначно смотрят по ту сторону экрана и, возможно, от вас ждут каких-то слов.

— На самом деле, я очень благодарен всем, кто уделяет время таким видео, таким интервью, смотрит и слушает военных, пытается нас понять, что абсолютно непростая задача, но спасибо за старания. Я очень благодарен тем украинцам, которые реально продолжают поддерживать армию, несмотря на то, что большое количество населения, оно такое… Его нужно расталкивать, они понимают, что война, но благодаря именно точечным людям, которые есть у нас в стране, этим волонтерам , которые в своих сторис не дают забыть о побратимах, не дают забыть о раненых воинах, о том, что и где происходит, я очень хочу поблагодарить тех неравнодушных, ключевых людей, живущих по всей стране и за границей, и тех людей, которые хоть и живут свою жизнь, но они видят какой-то сбор, они отреагируют, они имеют возможность – они помогают армии, имеют какое-то влияние, они помогают, создают бизнес, генерируют деньги, не сидят на месте, то есть те люди, ой, еще одно, это те, кто все же продолжают жить жизнь, а не откладывают её "на послевойну". Это крайне важно, потому что здоровье нации от этого очень зависит. Мы не можем позволить себе вернуться после победы или… и только после победы в Киев, и в свои родные места, и увидеть здесь людей, у которых все на паузе, это просто будет не победа, а поражение, поэтому я благодарю всех, кто настроен на боевой дух, на лучшее и помнит о вооруженных силах.

– Мы помним. Спасибо тебе огромное за разговор, за то, что ты делаешь, и за то, что ты сделаешь, и я жду, друзья, вас в комментариях – какие впечатления от нашего "модника" Романа, или пожелайте сил и вдохновения нашему бойцу для того, чтобы как можно скорее приблизили нашу победу.

Предыдущий материал
"Снайперской винтовкой работал, как пулеметом, потому что они лезут и лезут": снайпер-штурмовик "Брейк" в "Кто с Мирошниченко?"
Следующий материал
Почему люди обижаются и как это прекратить – "Не сойти с ума"